Покупая шампиньоны на хайфском рынке, вспоминаем иногда походы в осенний лес за опятами, маслятами и другими грибами. Кстати, мы не брезговали и красивыми сыроежками, что хороши на жарку.
Не претендующие на звание благородных — опята целыми семействами обсыпают лесной пенек. И теперь все дело в удаче — найти лесную с такими пеньками или просто знать, где она расположена.
А дальше – грибы почистили, отварили и потушили
А можно пофантазировать и грибы замариновать.
Для этого 4 кг опят, например, отварить.
Поместить их в 5-литровую кастрюлю и залить кипящим маринадом так, чтобы он на 2 пальца был выше грибов. Для его приготовления вскипятить воду со 150-200 г уксуса. Добавить в кипящий маринад 10 горошков перца и 10 – перца душистого, 10 штучек специй — гвоздики и 6-7 лавровых листочков. Банки и крышки ошпарить кипятком, довести грибную массу еще раз до кипения и сразу разлить по банкам, закрыть крышками и в перевернутом виде поставить охлаждаться. Хранить в холодильнике и доставать по мере надобности, например, при встречах с друзьями — чтобы пофантазировать о прошлом и поговорить о будущем…
А можно отбросить грибные фантазии о мариновании, просто зайти в магазин и купить баночку грибов, а дальше: встретиться с друзьями… Татьяна Климович Фото автора Лесная добыча
Тушеные грибы — хорошее блюдо, а маринованные -закуска. И то и другое — хорошо к столу, в том числе — праздничному
50 лет в фотографии и 65-летний юбилей – солидные даты. И они как-то не вяжутся с обликом фотографа Льва Тарнопольского – полного энергии и новых творческих планов, как всегда с улыбкой и хитринкой в серых глазах глядящего на собеседника и рассказывающего об очередной выставке в Бейт Оле, которую он организовал и на которую надо обязательно заглянуть…
Лев – организатор.
Его любовь к фотографии началась в юношеские годы в Гомеле, где в 1975 году Лев организовал фотоклуб «Полесье». Уже в то время проявились и организаторские способности Льва Тарнопольского, который завязывает тесные творческие связи с фотоклубами других городов России и Союза. Так, например, его связывает давняя дружба и творческие отношения с Эдуардом Тевосовым – руководителем фотоклуба «Академия» и Академии фотоискусств в Пензе, с которым он познакомился еще в 1985 году на одной из всесоюзных фотовыставок в Москве.
Результатом этой творческой дружбы стало проведение в прошлом году в Хайфе первой международной выставки фотографий, на которой были представлены работы пензенских мастеров. Эта экспозиция положила начало новой традиции проведения международных выставок фотографий и участия зарубежных фотографов в хайфских выставках в городском управлении абсорбции — Бейт Оле.
Их инициатором и организатором вот уже 5 лет является Лев Тарнопольский. За это время в Бейт Оле состоялось 50 экспозиций. Наиболее заметными из них явились: «Мир глазами женщин» в 2011 и 2012 – с участием авторов из США и Англии, Украины и Белоруссии, а также России – Москвы, Волгограда и Пензы, фотовыставка, посвященная фотографу с мировым именем Зиновию Шегельману, стоявшему у истоков организации хайфского фотоклуба Цафон (в этом году отметившего свое 15-летие), выставка молодых художниц «Наташи» и другие. Лев — фотограф.
Лев Тарнопольский выступает не только в роли организатора, но и участника выставок. Например, на фотоэкспозиции в Бейт Оле, посвященной 67-й годовщине Победы в Великой отечественной войне «Они сражались за родину», он представил серию из 10 фотографий ветеранов, сделанных им на протяжении нескольких лет на хайфских парадах. Каждая фотография – это не парадный портрет ветерана, а характер, эмоции, воспоминания поседевших героев, добывших для нас – последующих поколений Победу.
Часть из этих работ представлена и на юбилейной выставке Льва Тарнопольского.
Помимо фотографий ветеранов, зрители наверняка отметили и другие портреты фотографа. Все они сделаны в технике репортажа. Видоискатель его фотоаппарата ищет интересный момент, когда в выражении лица, неожиданной улыбке или взгляде проступает характер его героя.
Лев называет себя фотографом – охотником. Часами он может бродить по городу, на природе, выискивая неожиданный ракурс, явление. И ему действительно удается поймать интересные моменты.
Много времени Лев Тарнопольский посвящает участию в работе фотоклуба «Цафон», привлекая к ней все новых участников. Заметив у какого-либо своего нового знакомого – парня или девушки – интерес к фотографии, Лев, что называется, тут же берет его на карандаш. Его записная книжка, превратившаяся в толстый фолиант, включает имена десятков фотографов, которых он привлек к участию в выставках, подтолкнув их к более серьезному занятию творчеством, открыв им путь в искусство фотографии. При этом научив своих питомцев основным законам фотографии, он предоставляет им полную свободу творчества.
Лев снимает людей и природу, жизнь Хайфы во всем ее многообразии. Здесь и фото, сделанное на «брит-миле», а также жизненная сценка, заснятая на природе, и улыбающаяся женщина, идущая по лесной аллее, и натюрморт в восточном стиле.
Не отстает от отца и Александр Тарнопольский, которого можно по праву назвать уже сложившимся фотографом. Он запомнился нам еще по серии его фотографий Второй ливанской войны на выставке, посвященной 20-летию алии. На юбилейной экспозиции представлены не только работы самого Льва, но и его сыновей Александра и Бориса, а также невестки и двоюродной сестры Натальи и Светланы Тарнопольских и племянника Олега Шалашного. Так что, как шутит Лев, Тарнопольские выступили перед публикой целым семейным подрядом.
За время работы экспозиции на ней побывало множество хайфчан и гостей северной столицы. На ее открытии известный хайфский фотограф, один из основателей фотоклуба Цафон Яков Хавин вместе с руководителем отдела культуры хайфского Бейт Оле Алексеем Красносельским вручили Льву Тарнопольскому диплом за творческие успехи в отечественной фотографии от городского управления абсорбции и муниципалитета в лице заместителя мэра Хайфы Юлии Штрайм.
Татьяна Климович
Еще фото из творческой копилки Льва Тарнопольского, предоставленные их автором
К ангелам жители Львова относятся с уважением, пониманием, но иногда без должного внимания.
Ангелы в мужском и женском обличье мешаются с уличной толпой,
Беседуют с прохожими
подглядывают за влюбленными
а иногда сидят на лавочках и грустят в одиночестве, совсем по-детски закусив губу.
Повеселишься тут, когда прохожие предпочитают фотографироваться с золотым мальчиком-индусом
или художником
или барышней в шляпке – ну прямо Джейн Эйр из классического романа Шарлотты Бронте,
или у старинного автомобиля, или у мотоцикла
или возле фигуры родоначальника мазохизма, родившегося в Лемберге Леопольда Риттера фон Захер-Мазоха. Причем по преданию надо постараться положить руку в карман писателю. Тогда и у вас денег прибавится.
Ну а ангелы нынче не в моде. Те, что в человеческом обличии. Так что если почувствуете в себе наличие ангельских черточек характера – искореняйте! В наше прагматичное время они ни к чему!
Татьяна Климович
Множество интересных историй связано со многими хайфскими домами, где когда-то располагались кинотеатры, ресторанчики, галереи и кафе. Взять хотя бы кафе «Меир», что на улице Герцель. Сама улица знавала лучшие времена, когда вся общественно-культурная жизнь города была сосредоточена здесь, и по выходным вся Хайфа чинно прогуливалась по Герцель, и нарядно одетые прохожие через каждые пару метров, завидя знакомых, останавливались, чтобы поздороваться и обменяться свежими новостями.
Уже тогда кафе «Меир» было популярно среди жителей этого аристократического района города — Адара.
Кафе было основано в 1939 году, пережило нелегкие времена «Цена», когда товары продавались по карточкам, прошло несколько этапов модернизации и расширив ассортимент, продолжает работать и в наши дни.
Вот уже более 15 лет кафе управляется твердой рукой бывшей львовянки Маши Шраер, которой владельцы кафе — семейство Вальферов — доверило штурвал в капитанской рупке своего заведения. Немного истории.
Меир Вальфер, по имени которого названо кафе, сумел вырваться из гитлеровской Германии и приехать в Хайфу, когда в Европе уже началась война. Поначалу частное предприятие Меира функционировало только как магазин, и в этом, возможно, отражались традиции деловой Германии, где было не принято рассиживаться за чашечкой кофе. Хозяин бизнеса установил деловые связи с поставщиками товара, который поступал к нему прямо из хайфского порта. Мешки с зеленым кофе привозились в магазин, где стояла жарочная машина для его обработки.
По словам поседевших свидетелей тех далеких времен, чудесный кофе «Нес» еще не вытеснил пролетарский черный кофе, который привыкли пить со времен галута, когда где-нибудь в маленьком польском городишке возле Кракова на стол перед большой семьей ставилась кастрюля с дымящимся кофе. В нее при варке добавляли для придания густого темного цвета кусочки продолговатых плит цикория и экономно засыпали волшебно пахнущий порошок кофе, терпеливо надавленный из кофейных зерен в ступке или механической кофемолке с ручкой.
Как уже упоминалось, все продукты в молодом государстве выдавались, вернее покупались по карточкам: яйца поштучно, мясо по полкило на брата и так далее. Холодильники холодили продукты посредством кусков льда, который жители города покупали с машин. Они так и назывались — «мекареры» (от слова «кор» — холод, «кар» — холодно). По утрам возле дверей домов ставились бидоны, на дно которых жители клали деньги за молоко. Молочники забирали плату, и в пустую тару благодатной струей лился аппетитный белый напиток. Хайфский «кибуц галуёт» жил достаточно дружно — одинаково бедно и трудно.
После надменных «бите-данке» «еки», предпочитающих изъясняться на немецком , в городе стали появляться «богатые только детьми» выходцы из Йемена, а уцелевшие в Катастрофе остатки некогда многочисленных семей из Восточной Европы не могли похвастаться и этим.
Приезжавшие сложными путями – через особые транзитные лагеря в Германии из Польши, Румынии и Восточной Галиции, ашкеназы в глубине души считали не совсем евреями сефардов: «Как вы не знаете идиш?». На что горячие «турки» и «греки», среди которых было множество бывших жителей знаменитого города Салоники с его крупным морским портом (составивших по приезде костяк рабочих в хайфском порту), бросали в ответ пару слов на динамично-напористом «ладино».
На улицах города властвовал цвет хаки — брюки хаки, рубашки хаки. Было много молодежи — полной надежд, романтики, в карманах которой гулял ветер, а в сердцах всегда жила, сменяя предметы воздыхания, любовь. Кофе вместо химии, кафе «Меир» – вместо Техниона.
В эти богатые красками новой жизни и энергией молодости приехавших в Израиль «халуцим» (пионеров), но по сути своей бедные и трудные времена 50-х, эстафету по управлению семейным бизнесом в магазине «Меир» подхватил молодой и способный юноша, студент химического факультета хайфского Техниона.
Эрик приехал в Хайфу 17-летним юношей один, руководствуясь сионистскими побуждениями, в то время, как все остальные его братья и сестры решили податься в Америку.
В Хайфе ему вскружила голову дочь Меира Вальфера красавица Рут. После женитьбы подающему надежды студенту пришлось бросить учебу, чтобы помочь семье в развитии бизнеса. Он был изобретателен и напорист, а также не гнушался никакой черной работы и часто — нагрузившись мешками с кофе, путешествовал по всему Эрец Исраэль, чтобы сбыть свой товар.
Постепенно бизнес становился на ноги, и сейчас кафе не узнать.
Теперь это не просто магазин: здесь можно выпить чашечку ароматного кофе эспрессо или побаловать себя экзотическим чаем. Машина по жарке кофе давно уже покинула магазин. Теперь в Кирьят Хаиме находится фабрика по переработке кофе, а также еще одно кафе семейной сети «Меир рейш далет».
На протяжении дня в магазине бывает множество покупателей, в том числе, постоянных, посещающих его по своему давно заведенному жизненному распорядку. Некоторым из них уже за 80, и они — бывшие жители Адара — продолжают приезжать в любимый магазин из новых престижных районов, куда сумели перебраться после всех лет трудностей и напряженной работы.
До недавнего времени поседевший Эрик любил сиживать за кафешной стойкой или прилавком, вести разговоры с клиентами и следить, чтобы все посетители были довольны покупкой или чашечкой крепкого черного кофе.
А не так давно его не стало. Теперь во главе предприятия стоит его сын Давид Вальфер.
Бывшая львовянка Мирьям на всю жизнь запомнила советы старого хозяина — преданного всем сердцем своему делу Эрика Вальфера, поставившего семейный бизнес на ноги — заботиться о потребностях каждого индивидуального клиента. Ведь не раз бывало, что Эрик спрашивал, заказала ли Мирьям определенный вид печенья или шоколада, который предпочитает тот или иной покупатель, пусть даже он один интересуется этим товаром. Мирьям. Кафе «Меир» в наши дни.
Мирьям – Маша — экономист по специальности — работает в кафе уже больше 15 лет, и успела усвоить переданные ей Эриком тонкости работы с товаром и клиентами.
Большую часть жизни прожила она в старинном городе Львове, где ее мама работала в магазинчике «Соки, воды», что напротив Оперного, наливая львовянам газировку с сиропом из высоких продолговатых колб и потому была знакома большинству из горожан. Выросшая на кофейных традициях Львова, Мирьям, как и Эрик когда-то, вполне освоилась на шумной и по-восточному разноголосой улице Герцель и теперь приобщает к этой традиции хайфчан.
Многие израильтяне предпочитают чаю кофе: черный жаренный, колумбийский. Впрочем, не отстают от них и «наши», особенно львовяне. Для них у Маши есть изобретенная ею смесь из трех сортов кофе: «МОКА», «Колумбия» и «Арабика».
Вообще же Маша легко распознает в покупателях львовян. Зайдя в магазин и потянув носом кофейный запах, они восклицают с ностальгическими нотками в голосе: «О, пахнет, как дома!»
Побывав в магазине, покупатели становятся постоянными клиентами и завсегдатаями, чувствующими себя в кафе и правда, как дома. Они часто приносят в кафе свои рецепты приготовления чая и кофе. Чай или кофе?
Вдоль стен в кафе на полках стоят пачки кофе всевозможных фирм. За стеклянной витриной прилавка радуют глаз и источают кофейный аромат золотистые россыпи зерен Мокка, «Арабики» и других сортов. А над ними расположились стеклянные сосуды с волшебными смесями чаев с причудливыми названиями «Черный алмаз», «Лимонелла», «Самурай», а также всевозможные разновидности зеленого чая с добавками жасмина, женьшеня, имбиря. Есть даже «копченый чай» с запахом костра.
Уделять внимание чаю в кафе стали с прибытием в Израиль Большой алии.
Как говорит Маша, она не учит своих покупателей, каким лечебным действием обладает тот или иной вид чая: «Пусть попробуют — понравится вкус, чай придаст бодрости — уже хорошо!»
Колебаса и бомбилия.
Кафе посещает много молодежи, студентов различных вузов. Как это ни странно, многие из них предпочитают пить чай, а не кофе или даже травяные смеси. Большой популярностью в студенческой среде пользуется трава «Мате», которую любили заваривать выходцы из Аргентины, уверенные в том, что травяной чай » Мате» придает бодрость и вселяет энергию. А ведь она так необходима перед экзаменами. Чай состоит из сухих листьев дерева «Падуб», считающимся одним из древнейших на земле. Чай заваривают в специальном сосуде «колебаса» и пьют через соломки «бомбилия».
При мне в магазин — кафе зашла пара симпатичных ребят — студентов из Хайфы Люба и Денис, интересовавшимися чайными принадлежностями, требуемыми для китайской чайной церемонии. За неимением последних, ребята выбрали для себя симпатичный стеклянный заварочный чайник и чайную смесь на основе порошка из южно-африканского растения Ройбус, Шафрана и листьев подсолнуха…
Татьяна Климович
Фотографиями, сделанными на чайной церемонии, увиденной мной во Львове, а также комментариями ее знатоков, поделюсь в следующем материале на сайте.
О фестивале кофе в старинном городе Львове можно прочитать здесь: http://klim-reporter.com/?p=8819
Новая примета времени, которой осень заявляет о своем приходе: это не только желтые листья, опадающие с деревьев, образуя пышный золотисто-красный ковер – в городах Европы с ее умеренным климатом и бабьим летом, не только хамсины в наших жарких краях под пальмами. Примета времени, примета осени – активизация культурной городской жизни.
Ну, в Хайфе – это понятно: Суккот, каникулы, международный кинофестиваль, вошедший в традицию и собирающий полные залы – всего около 300.000 посетителей за фестивальные дни.
Но и во Львове на радость туристам — сразу несколько фестивалей, в том числе, театральный «Золотой лев» и литературный, проводящийся в 7-й раз в рамках международного Форума издателей.
Кстати, интересный факт: центральным событием литературного фестиваля, открывшегося в Доминиканском соборе (где когда-то был музей религии и атеизма, а теперь — музей религии, в котором есть и зал иудаики) был доклад, посвященный «знаковой фигуре Форума» Бруно Шульцу. Про галицийского писателя и художника еврейского происхождения рассказал в своем выступлении польский поэт Адам Загаевский: «Трагедия и триумф Бруно Шульца».
Еще одно интересное событие для еврейской аудитории (и не только) состоялось в конце сентября. Клейзмерский концерт выходца из Перемышлян Львовской области, проживающего ныне в Польше – Леопольда Козловского собрал полный зал в Львовской областной филармонии. И наконец, состоявшийся на днях на площади Рынок городской праздник – «Приглашаем на кофе» — прекрасный повод поговорить об этом чудодейственном напитке. Его предлагали посетителям праздника в многочисленных палатках представители львовских кафе, фирменных магазинов и зарубежных и иногородних фирм.
В этом году в соревновании на звание лучшей кофейни после годичного перерыва вновь участвовало кафе «Свит Кавы» – победитель фестиваля 2009-2010 года. Оно и было объявлено лучшим кафе 2012 года. В номинации «кофе в турке» победила «кавярня» «На Бамбетли», расположенная в пассаже Андреолли на площади Рынок. Кофейня предложила посетителям оригинальный рецепт приготовления кофе под интригующим названием «Куфайка» с сахаром, меленым перцем и мускатным орехом.
Интересно звучат и названия других кофеен – участников ярмарки: «Цукрарка», «Венские булочки», «Cafe 1», «Штука», «Gloria Jean’s», «Карта», «Галка», «Black Coffee», «Армянка», «Bianco Rosso», «Меделин», «Чашка», «Волшебный фонарь», «Kredens Cafe», и другие.
Оценить всю их продукцию не представлялось возможным.Во избежание «передозировки» пришлось ограничиться парой чашечек эспрессо от победителя прошлого года – кафе «Gloria Jean’s», стаканчиком глинтвейна и чашечкой горячего шоколада.
Сладкая выпечка: всевозможные пирожные и торты — на радость детям манили своим аппетитным видом.
И все-таки удалось удержаться от их дегустации. Ведь по плану в завершение вечера значилось посещение «городской пекарни сырники и штрудели».
Надо сказать, что в последнее время традиционное еврейское блюдо штрудель, являющееся также популярным кондитерским изделием немецкой, австрийской, чешской и венгерской кухонь, превратилось в новый львовский тренд. Сразу два кафе, специализирующиеся на штруделях, открылись на Сербской и площади Рынок (в бывшем магазинчике шляп).
Опытные хозяйки знают, что для выпечки настоящего, тающего во рту, с хрустящей корочкой штруделя, нужно очень тонко раскатать тесто и взять для начинки зеленые яблоки, которые не будут развариваться при приготовлении.
Насколько тонко раскатывается в пекарне тесто можно видеть через витринное стекло. Этой возможностью пользуются прохожие, и обычно, десяток-другой уличных зевак толпятся у витрины, наблюдая за ловкими движениями пекарей, играющих с тонкими прозрачными листами из теста.
Помимо яблочного, здесь печется штрудель с лососем и грибами, а также вишневый. Начинка для него приготовляется из консервированных вишен, которые пекарня заказывает у одной волынской хозяйки. Владелица вишневого сада, она закручивает вишни для себя по старинному рецепту, а теперь продает их часть «Штруделю»…
Кофейная бессонница.
Вопреки научным утверждениям о том, что молекулы кофеина, активизируясь через 15 минут, уже через час перестают действовать, полночи после ураганного эспрессо я не могла заснуть, ощущая каждой клеточкой организма их взбадривающее влияние. Хотелось встать, умыться и идти на работу. Чтобы не терять времени, начала штудировать информацию о чудодейственном напитке.
Оказывается, благодаря его бодрящему действию автор бессмертной «Человеческой комедии» смог завершить сей грандиозный труд. Во время работы над этим произведением Оноре де Бальзак выпивал по 20 чашек в день — всего 15 тысяч до окончания романа. Он сам мял кофейные зерна и готовил напиток в пропорции один к одному с водой. Его превзошел философ Вольтер, выпивавший по 50 чашечек в день. Любительницей кофе слыла Екатирина Вторая, ярым пропагандистом — Петр Первый, в 1718 году издавший специальный закон об обязательном угощении гостей в домах не только чаем, но и кофе.
Попробовав кофе, его почитателем стал и Папа Римский Климент 8-й, снявший в 1600 году запрет на употребление кофе, наложенный католической церковью, и якобы сказавший, что «этот сатанинский напиток настолько хорош, что было бы жалко разрешать пить его только безбожникам».
В Англии мужчины баловали себя не женским вниманием, а кофе, который им подавался в качестве деликатеса в элитарных мужских клубах, куда был запрещен вход женщинам.
Еще дальше пошли немцы, вообще запретившие пить кофе слабой половине.
Сегодня нам трудно представить жизнь без кофе – бодрящего по утрам, освежающего мысль после обеда и в Fivе o’clock – вместо принятого у англичан чая.
В Израиле вместо черного мы привыкли пить растворимый «нес», но былые привычки кофеманов возвращаются при попадания в родные «пенаты».
И тем не менее, и в северной столице существуют вполне приличные кофейные точки, где кофе представлено богатым ассортиментом, где можно купить и зерна и молотый – разных сортов, а можно и выпить чашечку обжигающего черного кофе. Возможно, вы догадались, что речь идет о хорошо известном любителям кофе кафе-магазине «Меир» на улице Герцель в Хайфе. Кстати, заправляет в нем бывшая львовянка, воспитанная на львовских кофейных традициях Мария.
Мы навестим это кафе в ближайшее время и расскажем о его истории в следующей статье на сайте.
Татьяна Климович И еще фото с фестиваля кофе
Ночная аттракция: «самоходный дилижанс» с кофеманами, которые крутят педали и пьют кофе одновременно
У входа в некогда популярное львовское заведение «Кентавр» на площади Рынок
В пекарне
Контрасты дня: с одной стороны ратуши — фестиваль кофе, а с другой — кикбоксинг — шоу
Первые школьные годы запомнились кроме всего прочего прописями с округлыми, прекрасными в своем совершенстве буквами, деревянными «партами – мастодонтами» с откидными крышками, на которых шли сражения в морской бой и списывались контрольные работы. Последующие — незабываемыми уроками физика Циркуля и математика Бориса Григорьевича Орача — известного на Украине и за рубежом педагога-методиста, написавшего книгу «Сея разумное, доброе, вечное». В ней он рассказал о нашей 52-й львовской школе с ее давними традициями, где до войны была еврейская гимназия, а с 1944 по 1961 – первая мужская железнодорожная…
В первом классе нас было 40 человек, и я сидела за партой с девочкой, дружба с которой окрепла в последующие годы.
Ее брата – Янека – болезнь сразила уже в Израиле, но он продолжается в своих талантливых и подающих большие надежды детях – Сереже и Саше – актере Беер Шевского театра, которого, как считают многие, ждет большое будущее…
Пухлый вместительный портфель таскался за мной в школу и со школы, и, скособочившись, скучал на тротуаре в кругу таких же покинутых, набитых книжками бедолаг, пока их маленькие хозяйки торчали под часами Управления железной дороги по дороге домой и не могли расстаться. Потом честная компания перемещалась на десяток метров — в парк Костюшко, следующая остановка была напротив Университета, а самая последняя — на улице 17 Вересня напротив моей брамы.
Так сложилась жизнь, что ничего не знаю о судьбе первых школьных подруг из нашей боевой четверки, пользующейся заслуженным уважением в классе — Нине Литвиновой, Оле Степановой и Наташе Быковой.
Дома ждала обеспокоенная бабушка и толстый потрепанный «Незнайка», готовый к совместной трапезе (а какой ж обед обходился без книжки?), «Витя Малеев в школе и дома», а потом «Дорога уходит в даль» Александры Бруштейн.
Певого сентября в теплых лучах бабьего лета мы шли в школу. Большеголовые разноцветные красавцы — цветы для учителей, завязанные в пышные букеты, обозначали этот день как праздник. Мы предвкушали радость встречи с друзьями после лета с его запахом карпатских трав, журчанием речной воды и горными тропами, что проходили гуськом с тяжелым рюкзаком, вдыхая горный воздух полной грудью (Молчать, поручик …!)
Первый экзамен.
Первый экзамен в институте чуть не стал катастрофой. Прокорпела 4 дня над новеньким толстым фолиантом математического анализа, оставив большую часть его страниц девственно нетронутыми. Мат. анализ, он и есть мат, по-другому не скажешь. Перед самым экзаменом наделала шпаргалок и засунула их в войлочные красные сапожки, так и не решившись их вытащить.
Замечу, что еще менее практичной в этом смысле оказалась моя подруга Ира Моисеенкова, у которой на одном из экзаменов (по-моему, по электротехнике или что-то вроде этого) на глазах у преподавателя на пол шлепнулась тетрадка с конспектом, которую Ира засунула за пояс юбки.
Итак, я вытащила билет. Помню, недавно читала, но не помню — что. Отвечала преподавателю, ведущему практических занятий — сонному Теребейку. Доцент Кесельман уже успел расстрелять большую часть группы двойками.
— Тры, — сказал Теребейко.
— Як тры? — нагло возмутилась я.
— А що в неi за похiдну? – с интересом посмотрел на возмущенную студентку Кесельман и, узнав, что 5, вывел в зачетке итоговую четверку.
Ну а дальше все пошло по нарастающей, и зачетка стала работать на «поумневшую» студентку.
На «Весне Политехника» мы танцевали с Ирой Моисеенковой цыганский танец. Закончили эффектно. Вложив в завершающий жест финального аккорда все богатство своей рвущейся наружу души, Ирка горделиво расправила плечи, и цыганское платье, которое мы одолжили в Оперном, лопнуло.
Публика бешено зааплодировала, какой-то парень свесился с балкона чуть ли не по пояс, и стал кричать «браво».
Триумф был полный.
Нас наградили путевками в Алушту в лагерь Политехника.
Еще одну путевку я заработала, выступая в институтском танцевальном ансамбле.
В общем, наша четверка – теперь уже институтских подруг ехала в купе поезда в Симферополь. Мы пели песни и бросались вареными яйцами из вагонного окна — каждой заботливая мама вручила по корзиночке провизии на 4-х.
Это был первый курс. Отдых был прекрасным. Море, романтика, легкое виноградное вино в 3-х литровых банках, строгие нравы и влюбленность.
Будни и праздники.
Распределилась я в «Маму и Папу» — так мы про себя называли наш институт. Народ там работал творческий. В перерывах старший научный сотрудник обучала, как надо варить борщ и вести себя с мужем. В перерывах между перерывами ходили на кофе.
— Дайте мне задание, — простодушно потребовала я, но заметив странную реакцию сотрудников, несколько стушевалась.
В незабываемом институте метрологических исследований в секторе под предводительством харизматичного Юрия Матвеевича Кренделя, действительно собрались светлые головы- инженеры и программисты. Разработанная Ю.М. стойка, идею которой он привез из Новосибирска, была предназначена для управления приборами и предвосхитила свое время.
Фамилия Крендель не вызывала у нас никаких кулинарных ассоциаций, но однажды сыграла не злую шутку с сотрудницей из соседнего сектора небезызвестной во львовских кругах Аллой Ивановной, которая на требование позвать к телефону Кренделя, простодушно ответила, что товарищ наверно несколько ошибся, но если он хочет поговорить с Коржом (а с ней в секторе действительно работал Корж, про Кренделя она как-то позабыла), то пусть перезвонит позже, так как Корж вышел.
Юрий Матвеевич был крут и по большей части несправедлив, что вызывало трепетное отношение в среде сотрудников сектора.
Он был кроток лишь с двумя подчиненными — программистом Андреем и электронщиком Сергеем. В мечтательном взгляде серых глаз Андрея, за ухом которого по-научному торчал карандаш, читалось понимание всех загадок и тайн вселенной (по крайней мере, той, как управлять строптивым шефом). А про Сергея Ю.М. любил повторять загадочную фразу о том, что «этот парень будет нести для сектора золотые яйца».
Про яйца не помню, но автоматизированную поверку все того же вольтметра В34-А на сдачу разных тем мы проводили с ним блестяще.
Спорт и кофе.
В институте, расположенном в бывшей резиденции патриарха, и в монастыре, любили заниматься спортом. В 45-минутные обеденные перерывы цокали в настольный, лупили в волейбол и под присмотром маэстро, то бишь тренера и канд. наук Анатолия Петровича Матковского сражались два на два в бадминтон.
Любимыми точками при хождении «на каву» были знаменитое в нашей среде кафе на Армянской (где кофе варилось в джезвах на горячем песке), а также на Кривоноса, у подножия Высокого Замка.
Там по старой доброй львовской традиции пили крепкий черный кофе, с которым полагалось брать по 25 грамм коньяка или ликера. Заказ повторялся в зависимости от важности и интимности разговора и ограничивался финансовыми возможностями.
Чудодейственная жидкость обжигая горло, вкатывалось внутрь. Жить становилось легче, жить становилось веселей.
Все праздники и дни рождения праздновались как события общенационального масштаба — в обеденный перерыв и после работы. Некоторые личности не выдерживали и спивались. Самое интересное, что квалификация инженеров и создаваемая ими программно-железная продукция была на уровне.
Зарплаты у всех были тоже на уровне — то есть примерно на одном и довольно низком. Поэтому начальство, как это принято у начальства, играло в свои игры кнута и символического словесного поощрения на фоне поругания провинившихся жертв-пешек. Ферзи обеспечивали себе видимость незаменимости тем, что без их присутствия аппаратура не хотела работать, а программисты отличались тем, что никогда не писали комментарии в своих программах, и без них (черт ногу сломит !) — никто не мог разобраться.
Тем не менее, работа шла, и в преддверии сдач тем заказчикам напряжение в отношениях программистов и электронщиков возрастало. Оставались после работы, а потом темным вечером шли, скользили по льду мимо пороховой древней башни, и снежинки кружили в воздухе, и мороз щипал щеки.
Время перемен.
Как известно, все развалилось в 90-х, время застоя показалось временем расцвета, потому что пошел развал. В пустынном дворе института ветер гонял листья вперемежку с мусором. В отдаленных комнатах сидели люди- призраки в пальто, так как отопление не работало, и зарплату не платили по году и больше. Директора Евгения Удовиченко, стоявшего у истоков образования Института и Дома Качества, которого в простонародье называли просто Удавом, новые власти в спешке выселили из кабинета.
Отплясав на своем 60-летии, он лег спать и не проснулся.
Ветер трепал его волосы, гроб неровно лежал у могилы, которая была вырыта не по росту. Могильщики продолжили свое дело.
Та эпоха ушла. Иных уж нет, а те далече.
Не могу привыкнуть к тому, уже нет с нами хохотушки, доброй, порядочной, отзывчивой Иры Моисеенковой, которая вместо того, чтобы вылежать после больницы дома на больничном, помчалась на работу — считать зарплату сотрудников Главпочтамта посредством автоматизированной системы (за работу которой несла ответственность), и вдруг упала, и нельзя было уже ее спасти.
Мы с Олей Михайленко раз в году (так уж получается) навещаем Ирину могилку на кладбище в Брюховичах, и не можем осознать, что этот маленький холмик – все что, осталось нам от Иры, кроме воспоминаний.
Вчера и сегодня.
Наш город пережил нелегкие времена повсеместного безденежья, отсутствия работы, купонов с миллионными денежными знаками, обилия продуктов с поражающе дикими ценами…
Сегодня город не узнать, изменилась жизнь его жителей, хотя по-прежнему ее нельзя назвать легкой и совсем благополучной.
В эти дни на проспекте Свободы установлены палатки депутатов для проведения очередной предвыборной кампании. В разных уголках города вырастают импровизированные сцены для концертных выступлений молодежи, спонсируемых депутатами. Несколько контрастируют с ними молебны, устраиваемые по поводу церковных праздников, во время которых критикуются городские власти.
Аллею каштанов в центре проспекта Свободы пока не заасфальтировали. Во время Евро 2012 здесь был Фан городок, в котором (трудно поверить!) собиралось до 30 тысяч футбольных болельщиков из разных стран мира ежедневно.
Недавно в городе прошла ежегодная книжная ярмарка – международный Форум издателей, девизом которого являются слова Amor librorum nos unit (лат. «Любовь к книгам нас объединяет»), впервые проведенный в 1994 году. За эти годы форум действительно стал культурным событием международного масштаба. И в этом м большая заслуга его организатора и президента Александры Коваль.
О дальнейших культурных событиях – львовском фестивале Кофе, а также празднике Суккот в еврейской общине города – читайте в дальнейших публикациях на сайте.
Необычные сюрпризы готовит нам иногда жизнь в виде встреч с людьми, интересными не только своей личностью, но и жизненной историей их семьи, знакомство с которой открывает много неизвестных фактов.
С жительницей Хайфы Шуламит Каплански мы познакомились во время подготовки материала о золотом юбилее хайфского Камерного хора, хорошо известного любителям классической и современной израильской музыки, в составе которого она выступала.
Как оказалось, история семьи Каплански неразрывно связана с историей Хайфы и Техниона. Муж Шуламит – инженер Рафи Каплански был постоянным членом Совета Директоров Техниона и членом Всемирного совета по Энергии, а его отец – доктор Шломи Каплански в течение 20 лет занимал пост Президента Техниона — с 1931 по 1950 год.
Это о нем Альберт Эйнштейн — председатель Общества друзей Техниона упоминал в письме в Британский фонд для немецкого еврейства в конце 30-х годов, прося содействия в переезде еврейских ученых из Германии в Хайфу :
«Недавно у меня состоялась беседа с Ш. Капланским в отношении тех профессоров, которые выразили готовность поехать в Палестину, чтобы создать важный центр еврейской технической науки. И поэтому обращаюсь к вашему комитету, чтобы он оказал значительную поддержку Техниону и помог сохранить для Палестины несколько лучших технических мозгов». При последующей встрече Шуламит Каплански показала мне прекрасно изданную книгу о Технионе и истории его становления, начиная с закладки первого камня в апреле 1912 года, которую написал ее муж Рафи Каплански.
100-летний юбилей этого события послужит нам прекрасным поводом обратиться к ней еще раз.
Но сегодня хочется поговорить еще об одной книге, написанной отцом Шуламит – Эфраимом Тобенгойзом – журналистом, писателем, состоявшим в переписке с Шаем Агноном и с журналистами ивритских и идишских изданий в стране и диаспоре.
А в качестве предисловия — несколько слов о семье самой Шуламит Тобенгойз, третье поколение которой проживает на святой земле. Тобенгойзы из Галиции.
Отец Шуламит Эфраим Тобенгойз родился в древнем Цфате, где воздух чист и прозрачен, а с гор открывается чудный вид на холмы Галилеи, дед Меир — в Иерусалиме, где Божественное присутствие стелется над улицами. Ее прадед Яир приехал с родителями — первопроходцами в хасидское поселение в Иерусалиме в двухлетнем возрасте из небольшого местечка Перемышляны, что на Львовщине.
Тобенгойзы являются потомками известнейшего в религиозном мире раби Меира из Перемышлян.
Дед Шуламит Меир писал о своем прадеде Меире из Перемышлян, что во времена своей юности тот все дни проводил, уединившись среди завалов скал и разговаривая со Всевышним. Его дар провидения был известен еще с юности. Семейное предание гласит, что юноше во сне привидился Элияху Анави и сказал , что ему определено быть провидцем, и с тех пор он стал видеть чудеса.
Не известно, сотворил ли раб Меир из Перемышлян очередное чудо или просто так было воспитано молодое поколение в его семье, но только оставили его потомки плодородные земли Восточной Галиции и переехали в Иерусалим. Шуламит. Шуламит стала первым младенцем, родившимся в только что открывшемся в Хайфе родильном доме «Эзра», который организовал доктор Моз приехавший из Германии. Роддом находился на так называеиой улице Хар, в последствии У’м, с образованием государства переименованной в Шдерот ха- Циенут. В углу двора там росло дерево «фустук-халеби», орешками которого будучи девчонкой лакомилась Шуламит. Впоследствии родильный дом закрылся, а в его здании расположились лаборатории больничной кассы Клалит, которая в свою очередь переехала потом в Нижний город, а вот дерево оказалось живучим и стоит во дворе до сих пор.
Древо семьи Шуламит также прижилось на этой неподатливой каменистой почве под палящим восточным солнцем. Отец Эфраим Тобенгойз.
Отец Шуламит Эфраим после переезда с родителями из Цфата, учился в хайфской 8- летней школе «Альянс» организации «Коль Исраель Хаверим» («Весь Израиль — друзья») с преподаванием на французском языке, окончил хайфское реальное училище, где преподавали на иврите. Среди его учителей были: директор и основатель д-р Бирм, преподаватель природоведения Пинхас Коэн — отец известной хайфской танцовшицы, учительницы ритмики и балета Ярдены Коэн(близкого друга Эфраима), которая стала в последствии почетным гражданином Хайфы и в возрасте 90 лет продолжала преподавать и писать книги. Литературная деятельность Эфраима Тобенгойза.
По окончании учебы Эфраим работал в галантерейном магазине своего отца в Нижнем городе, а затем открыл свое дело — тоже магазин, который стал третьим по счету на центральной улице Герцель на Адаре. Тогда улица Бальфур еще не была заасфальтирована, стояло всего несколько домов на улице Моссада и Гилель , к которым надо было пробираться меж камнями по непроторенным дорожкам …
Эфраим Тобенгойз был человеком духа и дела одновременно, умеющий разделить свое внимание между двумя родами своей деятельности: повседневной работой, призванной обеспечить его семье достойное существование, и любимым занятием — писанием статей и книг.
Шуламит помнит, как отец возвращался с работы и шел к письменному столу, за которым проводил все свое свободное время. Из-под пера писателя и журналиста, писавшего на иврите и идише во всевозможные издания в стране и за рубежом, Эфраима Тобенгойза, вышло несколько книг. «По единому пути»
Наиболее известной среди них является — «По единому пути» — о жизни его отца Меира Тобенгойза и его дружбе с сэром Лоуренсом Олифантом — мечтателем, создавшим свой план заселения Эрец Исраэль еврейским народом, а также с выходцем из Галиции, его земляком, известным поэтом, автором Атиквы — Нафтали Герц Имбером.
Хайфский дом Тобенгойзов был открыт для писателей, людей науки и искусства. Среди друзей выделялся профессор Клаузнер, автор книг и новых теорий о взаимодействии и взаимовлиянии Европы и Востока. Эфраим вел обширную переписку с писателями, например, Шаем Агноном и с журналистами ивритских и идишских изданий в стране и диаспоре.
Продолжая просветительскую деятельность отца и деда, Шуламит пожертвовала богатейшую библиотеку Эфраима Тобенгойза, состоящую из 2000 книг, хайфскому академическому колледжу педагогики на Неве Шеанане , а его обширную переписку тель-аивской организации «Гназим».
В их доме на живописной улице Мория властвовала литература и музыка, которую Шуламит впитала в себя с детства, впоследствии закончив консерваторию. Галичане встречаются в Коште. Одним из самых интересных эпизодов, описанных в книге Эфраима Тобенгойза, является встреча его отца Меира с Нафтали Герц Имбером.
Однажды Меиру понадобилось по делам поехать в Кошту, как называлась тогдашняя столица Оттоманской империи — Константинополь. Проходя по одной из многолюдных улиц, он увидел, вернее, сначала услышал зазывные крики какого-то человека, на восточный лад громкими криками предлагающий свой товар.
Человек шел, толкая перед собой тележку со всевозможными товарами. Заинтересовавшись прохожим и даже купив у него кое-какие мелочи, Мэир завел с ним разговор и по ходу общения понял, что перед ним еврейский поэт, который за свою жизнь сочинил стихов больше, чем нагрузил товара в свою тележку.
Свое дальнейшее знакомство они продолжили в известном ресторане «Галата».
Имбер, а как вы поняли, это был именно он, рассказал Меиру, что не так давно покинул отчий дом, что в небольшом местечке Золочев на Львовщине, и с тех пор путешествует по свету: на перекладных, пешком, как придется. Пришел в Румынию, затем в Констстантинополь.
Как в последствии он не раз рассказывал Меиру, в один прекрасный день своей туманной юности в Золочеве, он снял короткие «панталоны», заменив их на обычные светские брюки и обрезал вьющиеся колечками пейсы, решив начать новую жизнь. Его мать была в ужасе и бросилась к известным галицким равам с просьбой образумить сына. Она привела Нафтали к одному раву, чтобы тот изгнал поселившегося в сыне нечистого духа. Но все было напрасно: ветер свободы и просвещения уже раздул паруса, и свободолюбивый упрямый галицийский юноша двинулся в путь.
В ходе беседы цфатофский дед Шуламит, который в то время также был молодым человеком, понял, что его собеседник и земляк — юноша недюжинных способностей, владеющий языками, имеющий понятия об естественных науках.
Меир загорелся идеей вытащить Имбера из Кошты, оторвать от старой телеги с вещами, которые незадачливый поэт, надрываясь в гортанном «восточном» крике, пытался продать, чтобы заработать себе на хлеб.
По возвращении в Цфат, Меир стал воплощать в жизнь свой план: он давно уже хотел избавиться от диктатора-секретаря сэра Лоуренса Олифанта, который шагу не давал ступить боссу без своего вмешательства.
План удался: сэр Олифант внял его аргументам и согласился взять на секретарскую работу просвещенного юношу из Золочева. Меир тут же сел писать письмо непутевому поэту с сообщением, чтобы тот срочно прибыл из Кошты в Цфат.
И уже через некоторое время в дверь семейства Тобенгойз постучали. Перед радостным взглядом хозяина предстал сэр Олифант и его супруга леди Элис в сопровождении нового секретаря.
Cупруги смеясь, пожаловались на галицийское упрямство Имбера, которого они пригласили под свою крышу, и услышали в ответ, что он будет есть тощий хлеб и сидеть на воде, но не согластся на их милости. В конце концов поэт сдался, и приняв приглашение гостеприимных англичан, поселился у них в хайфском доме на главной улице Мошавы Германит , который и поныне стоит там отмеченный табличкой тех времен -«Haus Oliphant», являясь безмолвным памятником тем славным дням.
«Надежда»
И потекла жизнь новых хайфских жителей с частыми приездами в Цфат к их общему другу Меиру Тобенгойзу.
Иногда Имбер приезжал один, и они гуляли вместе по окрестностям Цфата, разговаривая на разные темы: еврейского заселения Эрец Исраэль, на филосовфские темы, поэт вспоминал истории о мудрецах Галиции: Абрахама Крохмаля, Егошуа Гашиль Шор.
Меир старался ознакомить Имбера с жизнью поселенцев в Галилее. Они также совершали путешествия в Ришон Ле-Циен, и там под бокал красного терпкого вина вели долгие разговоры с работниками винного завода — первого предприятия, на котором стала воплощаться в жизнь мечта о простом еврейском труде на еврейской земле Барона Ротшильда.
После этих посещений Нафтали написал стихи «Мишмар ха-Ярден», «Ришен Ле-Циен» и другие.
В доме Меира Тобенгойза были дописаны дополнительные куплеты к знаменитой «Атикве»: «До тех пор пока воды Ярдена …»
После одного из посещений Ришон Ле-Циена, Имбер оставил на память Меиру стихотворение о виноградарях. Эти написанные от руки строки Меир Тобенгойз хранил долгое время, пока не передал большому почитателю Имбера Нахуму Соколову.
В это же время в Иерусалиме было напечатано несколько статей и фельетонов Имбера в газете «Цви», издаваемой Иегудой Бен Элейзером, и вышла подборка стихов под названием «Баркай», которую Нафтали посвятил сэру Лоренсу Олифанту. В ней впервые увидела свет его «Атиква», которая называлась тогда «Наша надежда» («Тикватейну»), со временем превратившаяся просто во всемирно известную «Надежду»…
В доме Шуламит на стене висит небольшой по размерам рисунок художника Блюма, сделанный по более ранней фотографии в журнале «Ха-сфира». На нем изображены сэр Лоуренс Олифант — один из первых создателей плана еврейского заселения земли Израиля, поэт Нафтали Герц Имбер, писавший незатейливые идущие от сердца стихи на иврите и потомок рава Меира из Перемышлян, Меир Тобенгойз, сидящие за столом в дружеской беседе. Скромный рисунок напоминает Шуле о славной дружбе ее деда с автором «Атиквы» и сэром Лоуренсом Олифантом, а нам — о том, что иногда смелые мечты, бескорыстные дела и поступки приносят неожиданные результаты, и их грандиозные последствия остаются в веках.
Татьяна Климович
На фото «Дом Олифанта» на проспекте Бен Гурион в Хайфе, где жил автор «Атиквы».
На открытой площадке Аудиториума собрались сотни репатриантов на празднование еврейского Нового года. В программе вечера было и праздничное угощение, и концерт, и народные израильские танцы с участием гостей праздника.
Уже стало традицией каждый год в преддверии Рош ха-Шана приглашать новых репатриантов на праздник, чтобы дать им возможность ощутить его атмосферу. Ведь многие из них впервые празднуют Рош ха-Шана на святой земле.
С каждым годом эти мероприятия, организуемые городским управлением абсорбции при содействии муниципалитета и министерства абсорбции, становятся все более массовыми. В них принимают участие репатрианты из разных стран. Только в этом году в Хайфу приехало около тысячи «олим» – из стран СНГ, Франции, Америки, Англии и Канады. Среди гостей, собравшихся на вечер, большинство составляли молодежь и семьи с детьми, приехавшие в Хайфу по разным программам, в том числе, «Ульпан Эцион» и «МАСА», участники которой возвращаются после ознакомления с Израилем и учебы в свою страну и затем принимают решение о репатриации.
Была на вечере и группа ребят, приехавших в Хайфу по программе «Гарин Цабар». Все они служат в боевых частях ЦАХАЛа и на выходные приезжают в Хайфу, где для них городское управление и муниципалитет организовало общежитие.
В празднике участвовали также учащиеся ульпанов, в том числе и более старшего возраста.
Заметим, что в этом году формат вечера несколько отличался от предыдущих лет, и его гости были не просто зрителями, но и активными участниками. Прослушав выступление скрипача-виртуоза Саши Кройтера, гости вместе с известным певцом и композитором Виктором Березинским исполнили популярные израильские песни, а затем, увлекаемые молодежной группой танцоров, выступающих под эгидой муниципалитета, приняли участие в веселых народных гуляниях и танцевали народные еврейские танцы.
На вечере царила неформальная, по-настоящему праздничная атмосфера.
Руководитель Хабад-Любавичского центра русскоязычных евреев Хайфы раввин Шауль Бурштейн по традиции протрубил в шафар.
Он вручил также зам мэра Юлии Штрайм праздничное поздравление с благодарностью за вклад в укрепление еврейской традиции среди репатриантов из разных стран исхода.
История героизма ветеранов-евреев – участников Второй мировой войны с нацизмом состоит из страничек героического прошлого каждого из них.
Хайфчанин Яков Ладыжинский – ветеран, который прошел всю войну – до Берлина и участвовал в исторической встрече на Эльбе – никогда раньше не рассказывал о своем боевом пути, мотивируя это тем, что «о войне брешут много: во-первых, память стирается, во-вторых, теперь все герои». Спустя годы ветеран откликнулся на просьбу своих друзей по Башкирскому землячеству (с которыми и создавал землячество по приезде в Израиль) — его председателя Азриэля Марковича Вайсмана и Елизаветы Мовшович.
И вот теперь он возвращается к первым дням войны, когда немцы бомбили его родной Смоленск, и он – 15-летний подросток — месяц и 26 дней выбирался из оккупированных нацистами территорий и увидел за это время столько крови, что не видел за все последующие годы войны.
Немец расстреливал беженцев на бреющем.
Под бомбежками по пояс в воде парню удалось переправиться через Днепр. На станции Ярцево он наткнулся на высадившийся там немецкий десант, повернул назад, добрался до Вязьмы, откуда шли эшелоны на Восток, и в товарной «теплушке» доехал до Казани. А там, обивая пороги военкоматов, стал проситься на фронт – мстить за погибшего на Финской старшего брата и родной Смоленск.
Мы беседуем с Яковом и его женой Маней в их небольшой комнате в хайфском хостеле. Постепенно крепнет тихий голос рассказчика, углубившегося в воспоминания, и вдруг его лицо освещает широкая улыбка. Годы и болезни, невидимым грузом давящие на плечи, как будто отступают, в глазах загорается живой огонек. Сквозь черты пожилого человека проступает облик юноши – того, что мы видим на фотографии, сделанной в 1946 году. Там он – сержант, командир отделения разведки 4-й батареи снят с офицерами своего родного – 1972-го истребительного противотанкового артполка резерва Главного командования 45 бригады. Части полка стояли в Потсдаме, и Якова – активиста, балагура, артиста, выступавшего перед однополчанами со скетчами и стихами собственного сочинения, начальство не хотело отпускать на гражданку. Потом его все же «комиссовала» медкомиссия по причине плохого зрения.
Его и на фронт не хотели брать из-за зрения, а не только по возрасту (хотя он прибавил себе год). Перебрасывали из военкомата в военкомат: годен — не годен, из части в часть, пока 16-летний паренек не попал в артиллерийский полк, который готовил истребительную противотанковую артиллерию, создаваемую по ходу войны в качестве преграды немецким танкам.
С этим полком после окончания артиллерийской полковой школы в Коломне, где формировались все части противотанковой артиллерии, Яков провоевал 2.5 года.
Недаром Якова однополчане после войны на встречах называли полковым Райкиным. И сейчас в рассказе чувствовался его талант «стендаписта». Как рассказал Ладыжинский, в части он подружился с Витькой Фроловым. Витька слышал плохо, и комбат их не пускал никуда порознь, только вдвоем. Он называл их: «мои глаза и уши». Ведь они служили в разведке, которую так и звали «глаза и уши». А тут один не слышит, другой не видит, но вместе: «глаза и уши». За глаза их в части в шутку звали «страх врагу, смерть расчету». Они производили разведку для своей батареи, состоявшей из 4-х пушек.
Я прошу Якова Ладыжинского:
— Расскажите, пожалуйста, о самом сложном боевом эпизоде, в котором вы участвовали.
— Тяжелые бои шли за взятие Минска и Полоцка в 1943-1944 годах, затем начались сражения в Прибалтике. Так получилось, что немцы жали нас к морю, и им пытались «сделать котел», а они, отступая, ставили задачу прорвать окружение, и мы очутились в окружении сами. Бой шел в болотистом месте. Командиров почти всех перебили. Осталось нас трое от целого взвода из 27-28 человек. Я — командир отделения разведки, старший сержант – подавал снаряды заряжающему, а стрелял командир взвода Женя Габов. Он подбил первый и замыкающий танки из 11, выстроившихся в цепочку на узком месте, которое окружали болота. — Что чувствуешь в бою, когда на тебя смотрит дуло вражеского танка?
— В момент боя становишься, как невменяемый. Как автомат, ты только знаешь: подавай, заряжай, подавай. И несколько слов хороших… За этот бой Женька получил Героя Советского Союза. Мне дали медаль «За отвагу». Это очень большая солдатская награда. Уцелевшие немецкие танки развернули орудия на нас. Но Бог миловал. Мы их расстреляли в этой ловушке в районе Даугавы. Нашу часть, от которой осталось совсем немного, вывели оттуда. Через неделю добавили состава и перебросили с первого Прибалтийского фронта под командованием маршала Баграмяна на первый Белорусский под командованием маршала Жукова — на прорыв через Белоруссию на Польшу и через Варшаву — на Берлин. — Вашу часть перебрасывали с фронта на фронт?
— Части артполка направляли, как Резерв главного командования туда, где шли большие танковые соединения. И таким образом мне довелось воевать на 4-х разных фронтах: 1-м Белорусском, Волховском, 2-м Белорусском, 1-м Прибалтийском и потом снова на 1-м Белорусском.
За Берлинскую операцию и форсирование Одера, Ладыжинский получил вторую медаль «За отвагу» и орден Красной звезды.
А позже — Орден Отечественной войны за взятие ряда немецких городов, в том числе Ратенов, Потсдам, Шпандау.
В этом последней военной операции все орудия в части были переведены на конную тягу. К каждой батарее прикомандировали эскадрон лошадей конармии Осляковского. На конной тяге части полка шли через леса и болота, прошли через Берлин и вышли к Потсдаму, где произошла знаменитая встреча на Эльбе.
С юмором вспоминает старший сержант о братании с американским солдатом, которому он («махнем, не глядя») отдал свои трофейные часы, а тот ему – свои. Но потом оказалось, что это компас. Так что часами Ладыжинский обзавелся на гражданке, когда уже был женат на своей Манечке.
После войны Яков с отличием закончил заочное отделение исторического факультета Казанского Университета, работал в редакциях газет «Комсомолец Татарии», «Советская Татария», фактически выполняя обязанности редактора. Но не мог получить продвижения из-за своей национальности. Поэтому в 40 лет решил поступить в аспирантуру при уфимском авиационном институте, после окончания которой и защиты диссертации, стал заместителем руководителя социалогической лаборатории. В многочисленных переездах с квартиры на квартиру были утеряны ордена и медали старшего сержанта Ладыжинского. Остались орденские планки и потертая красноармейская книжка с записями о благодарностях за различные боевые операции, а также фотографии и воспоминания еврея-ветерана, представителя поколения, вынесшего на плечах войну. А ведь без их подвига не была бы возможной и наша жизнь здесь, казалось бы, совершенно не связанная с событиями тех огненных лет в оккупированной нацистами Европе и далекой России. Фото автора
В одном из своих недавних интервью Вуди Аллен произнес сакраментальную фразу на счет того, что «расизм и антисемитизм – это болезнь, против которой еще никто не нашел лекарства. Человеческое существо нуждается в ненависти, как и в любви, и в периоды кризисов козлы отпущения помогают снять напряжение».
Когда этому чувству ненависти, которым полыхает разнузданная толпа, с самого начала не ставится никаких препон под предлогом святости демократии, дают легитимацию линчу, показывая по всем каналам ТВ кровавые сцены, то эта волна ненависти приобретает силу цунами.
Весть об убийстве американского посла в Ливии Кристиана Стивенса, подвергшегося перед смертью издевательствам, поводом к которому стал фильм американца Николя Басили ужасает, но, к сожалению, не удивляет. Джина безнаказанности насилия, которое рядится в идеологические одежды, выпустили из бутылки, и теперь с ним трудно совладать.
В настоящее время Басили допрашивает FBI. В прошлом он был обвинен в банковских махинациях, но по судебному решению был осужден условно. При этом ему было запрещено пользоваться компьютером и интернетом.
Ели выяснится, что он нарушил эти условия, то ему грозит возвращение в тюрьму для отбывания срока.
В Ливии арестовано 4 подозреваемых в убийстве посла и трех служащих американского консульства в Бенгази.
«Гневные демонстрации» прошли в Тунисе, Египте, в Газе и на Западном берегу, а также в Израиле — в Акко и Иерусалиме, где демонстранты несли плакаты «Нет пророка кроме Муххамеда» и Умрем за тебя, посланник Бога» и забрасывали полицейских камнями.
***** Но хватит о ненависти без границ, поговорим о любви. По странной иронии, побившая все рекорды популярности книга Арики Леонардо «50 оттенков серого» — рассказывающая вроде бы о любви, на самом деле щекочет нервы читателей (в основном, читательниц) «садо-мазо» элементами любовных отношений.
Трудно судить о всей книге по двум ее частям, представленным в «Йедиот ахронот». В одной из них главный герой – богач и красавец Кристиан Грей – 27 лет предлагает девушке, в которую влюблен — Анне Стил – 22-летней студентке, подписать договор, который будет регламентировать их «садо-мазо» отношения. Без него они вообще не возможны.
А во второй части эти отношения начинают воплощаться в реальность в красной комнате с различными специальными приспособлениями, и читатель, следя за каждым движением безответной девушки (простите, не безответной, она на каждый приказ Грея отвечает: да, господин!), начинает проникаться ситуацией этой «садо-мазо» игры.
Известная журналистка Дана Спектор, публикующаяся в «7 ямим» «Идиот Ахронот», расставила акценты в своем анализе «оттенков» немного по-другому.
Дана, которая вращается в мире «селебс», прежде всего обратила внимание на то, что главная героиня романа – вовсе не героиня, милая скромная, симпатичная девушка. И именно ее выбрал светский лев и бизнесмен Грей. Может, эта сказка и привлекла читательниц?
В жизни побеждают совсем другие – жесткие, «натренированные», блестяще образованные женщины с лоском, характером, стилем и карьерой. Они привыкли сражаться и быть активными всюду, в том числе, и в личных отношениях, а тут сама пассивность. Интересно.
Хотя все же, наверное, не это причина того, что читательницы стоят в очереди за книгой, и уже продано 40 миллионов ее экземпляров.
В умопомрачительно короткий срок – всего за полгода — бывшая работница телевидения, которая поначалу публиковала свой роман в интернете на сайте писателей-любителей, а затем на своем, стала миллионершей. Только в июле-месяце она заработала около 15 млн. долларов. На чем? На описании садо — мазохической любви.
И понять этот феномен – дело профессионалов, так же, как и исследовать и прогнозировать поведение толпы, упивающейся своей властью над жертвой.
Покупая шампиньоны на хайфском рынке, вспоминаем иногда походы в осенний лес за опятами, маслятами и другими грибами. Кстати, мы не брезговали и красивыми сыроежками, что хороши на жарку.
Для отправки комментария необходимо войти на сайт.