

— Я приехала в Израиль с семьей: мужем, 12-летним сыном Давидом и Любочкой, которой было 3 года, в 1961-м году. Тогда была репатриация польских евреев. И так как я была замужем за польским евреем, то мы смогли приехать из Львова в Польшу, где нас встретили представители Джойнта, а потом в Израиль. Многие евреи остались в Польше, а мы сразу сказали: «едем!».
Первое время по приезде в Израиль нам было очень трудно. Иной раз я не позволяла себе, когда была голодная, купить фалафель, но для детей не жалела ничего. Я покупала Любочке книги. Она очень хорошо училась, с первого класса у Любочки оценки были выше всех в классе. Когда она захотела заниматься музыкой, я купила ей пианино. С тех пор, как мы приехали в Израиль, и нас поселили в Кирьят-Ате, мы продолжали жить там — в двух маленьких комнатах, но это не мешало мне давать детям все, что нужно. Потом она решила перейти учиться в Хайфу, а я работала в Технионе по специальности инженера-химика в лаборатории керамики и силикатов. Сама я родом из Днепропетровска, училась в Днепродзержинске и после окончания учебы работала во Львовском интституте материалов, была специалистом по технологии цемента.
Любочка пошла по моим стопам и начала учиться в колледже по специальности инженера-химика. Но душа у нее не лежала к этой профессии.
Она призвалась в армию, очень быстро получила офицерское звание, комадовала отделением девушек-солдаток. После демобилизации ей предложили поступить на службу в полицию. Она начала свою карьеру с работы в дорожной полиции, окончила офицерские курсы, быстро продвигалась по службе и стала начальником хайфской полиции в звании полковника. Перед ней открывалась перспектива построения головокружительной карьеры – она могла достичь самого высокого воинского звания и самого высокого поста в полиции.
Для нее работа была превыше всего. В 6 часов утра она уходила, а в 9, 10, 11 и среди ночи ее могли поднять. Во время Второй ливанской войны она почти постоянно находилась на своем посту — в Хайфе. Меня просили, чтобы я из соображений безопасности переехала в Тель-Авив или Беер-Шеву. Я сказала: нет, я буду там, где моя дочка. Я поехала в дом, где она жила – на границе с Ливаном, чтоб знать, что она вернулась с работы. Ждала ее и ночью, и днем. Переживала и не успокаивалась, пока не видела ее.
— Могли ли вы представить, приехав в Израиль, как новая репатриантка, что ваша дочка когда-нибудь вернется в бывший СССР, в Россию в качестве представителя и одного из высших чинов израильской полиции?
— Нет, конечно, но я хотела воспитать ее сильной. Когда она пошла в школу, на нас ходили смотреть, потому что мы из России приехали. Тогда здесь не было репатриантов из России. Как я сказала, мы смогли приехать, потому что муж был из Польши. И тут все ходили на нас смотреть: «они из России, из России!». Когда она пошла в школу, знаете, говорили: «вот, русская…» Иногда ее били. Она жаловалась и плакала. Один раз мне это надоело, и я ей сказала: «Любочка, смотри, если в следующий раз тебя кто-то будет бить – дай сдачи, даже если ты получишь в два, в три, в четыре раза больше – все равно: дай сдачи, но не приходи ко мне плакать. Все». Так я ей сказала.
Прошло несколько дней – стучат в дверь, заходит мужчина и говорит: «Вы знаете, ваша девочка побила мою Шулю (Шулей звали его дочку) и даже разбила ей очки. Я ответила: «хорошо, я с ней поговорю». Он ушел, а я говорю: «молодец, а сейчас ты молодец. Сейчас ты иди вперед и не плачь, всю жизнь ты должна так быть». Вот такую я дала ей закалку. А теперь мама плачет. Она была очень хорошая дочка. Она была такая хорошая дочка… Я вот была недавно в больнице, так она по три раза в день приходила.






























Для отправки комментария необходимо войти на сайт.